31 октября у батюшки Даниила была дата — день Ангела. В этот день его крестили. Ему тогда было три года. Обычно днем Ангела называют день, в который Церковь празднует память вашего святого. Этот день еще называют днем тезоименитства или именинами. А вот хорошо бы день Ангела праздновать в день, в который вас крестили. Потому что в Таинстве Крещения Господь дает человеку Ангела Хранителя.
Ну вот, 31 октября, в день Ангела Хранителя батюшки Даниила перед вечерней отслужили по батюшке заупокойную литию. Так получилось, что были почему-то только все свои, очень мало народу. Был Володя Стрельбицкий, который тогда тоже получил пулю, были две Тани — свидетельницы трагического события… Мы все стояли рядом с местом, где его застрелили, и пели: «Вечная память» и плакали. Мы очень скучаем по нему, очень.
* * *
Когда батюшку Даниила крестили, ему было три года, и он видел Ангела. И был очень удивлен, что никто, кроме него, Ангела не видел, всё говорил: ну как же, он еще вокруг купели с нами ходил!..
Батюшка любил Бога прямо с детства и стремился к Нему изо всех сил, и вера у него была — ого-го! И голос громкий. В храме он вставал всегда в первых рядах, неподалеку от клироса и Символ веры пел громче всех. Даже батюшки из алтаря выглядывали. Некоторые искушались.
Он мечтал стать священником, чтобы служить Богу, и часто играл в церковь: и служил, и проповедовал. Когда некому было слушать, проповедовал полотенцам в ванной комнате. Потом вырос — и стал самым лучшим проповедником в Москве, да и не только — и заграницу ездил проповедовать. Он вообще все время проповедовал, при каждом удобном случае. Без удобного случая — тоже.
Уже с детства он бы воином и сражался с нечистью упорно и отважно. Однажды ему удалось даже сорвать детский спектакль про птицу Феникс. Там по ходу на сцену вышел какой-то инфернальный персонаж и стал мутить воду, а маленький батюшка не испугался, вскочил со своего места и стал осенять исчадие крестным знамением и громко, с выражением читать при этом молитву «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его…»
Он, батюшка Даниил, вообще очень упорным в достижении поставленных целей. И в детстве тоже. Если он играл в метрополитен, то делал это обстоятельно и последовательно. Каждый раз громко и четко объявлял: «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция такая-то», потом издавал шипящий звук — в общем, воспроизводил в точности весь процесс. И так он подряд объявлял все станции и не заканчивал игру до тех пор, пока не «проедет» все — снизу вверх по оранжевой ветке, которая Калужско-Рижская линии: от Беляево, где они жили, до Новокузнецкой, где находился храм, в который они ходили, и дальше, до самого конца. Папа с мамой тихо радовались, что живут не на кольцевой…
А однажды вечером он подошел к уставшим за день родителям и сообщил им, что сейчас будет считать до миллиона. Папа с мамой стали увещевать его и говорили: «А может, не стоит?», на что маленький батюшка бодро ответил: «А я уже начал!» — и действительно досчитал больше чем до тысячи и досчитал бы до миллиона, но здоровый детский он сморил его.
Скорби и болезни он испытал с детства: часто болел, был слабенький. Но не капризничал и не грустил никогда! Всегда был милый и улыбчивый, приветливый и доброжелательный — и взрослым он таким тоже был, всех любил, ко всем был внимателен, обо всех помнил.
А когда батюшка пошел в школу, тут вообще его уже ждали настоящие испытания. Учителя узнали, что первоклассник-батюшка из верующей семьи и стали издеваться над ним, и детей к этому подстрекали, вот ведь!.. Его поставили у доски и спрашивали: «Неужели ты и правда в Бога веруешь?» — и смеялись над ним, а он не испугался, не смутился, а исповедал свою веру перед этими недоброжелательными людьми: «Да, я в Бога верую!». «Может, ты и молитвы знаешь?» — злобились непросвещенные учителя. «Знаю», — отвечал стойкий батюшка. А учителя прямо не знали, что делать…
Когда батюшка поступил в семинарию (ну а куда же он должен был поступить, сами как думаете!), то учился очень хорошо и не шалил почти. Наоборот, старался заповеди Христовы исполнять и друзей своих к тому же призывал. Любили его друзья. Всегда он к знаниям стремился и очень много всего знал. Никогда ему не надоедало читать, узнавать что-то новое. Он умел быстро читать, так быстро — раз, и книжки нету, прочитана. А память у него была очень оперативная, и объем солидный.
Батюшка Даниил очень любил язычников, сектантов всяких, мусульман с кришнаитами и сатанистов, атеистов тоже любил. Поэтому он им особенно проповедовал. Приходил к ним на собрания, диспуты устраивал, убеждал их, спорил. И всегда очень доброжелательно, между прочим, спорил — он их жалел потому что, боялся, что так темными и помрут, и будет сатане добыча. Он их спасти хотел, понимаете?
Так мы с ним и познакомились.
Он пришел в кинотеатр «Байкал» на собрание секты «Московская церковь Христа», был такой бодрый и сиял глазами. Под мышкой у него была Библия в желтом бархатном чехольчике, а неподалеку курсировала молодая жена Юля.
Я на это собрание была приглашена сыном, который как-то вот умудрился загреметь в эту секту, со мной тоже начали «заниматься», предложили креститься у них… Мне тогда много еще было непонятно, и я у всех всё выспрашивала. Увидела, как молодой длинноволосый человек в очках (батюшка!) смело разговаривает с сектантами: один — а их несколько десятков, прямо гроздьями на нем висят! Батюшка тогда даже диаконом не был, только чтецом, а уже так смело и правильно им отвечал — за километр видно, что правильно, они все растерянные такие были. Я тоже к ним протиснулась, меня не пускали, но я протиснулась и говорю: «А как там, батюшка, у вас в Православной Церкви (сразу я догадалась, что он православный!) относятся к…» — не помню сейчас, ну, да и не важно. А он мне сказал: «Я еще не батюшка, но обязательно буду!» А потом так просто, без лишних объяснений, как Филипп Нафанаилу: «Сходи и посмотри».
И правда, подумала, схожу да сама все узнаю — вон храм-то рядом, из окошка видно. Пошла вскоре в храм, сразу Бог послал мне священника навстречу, старенького такого, в валеночках. Стала у него спрашивать, а он мне все так хорошо ответил, что я сразу во всем раскаялась. Потом и ко причастию допустил. Потом сына вымаливать стали: я молилась немножко, неумело, но горячо, в основном записки подавала, а Церковь молилась — и в храмах, и в монастырях разных, даже на Афоне. Конечно, через пару месяцев сынок в православие и обратился. Сам пошел к отцу Олегу Стеняеву, а потом — на Крутицы, к игумену Иоанну (Ермакову). Ну и я за ним пошла. И вот как Бог дает, когда полезное просишь: не успела пожелать, чтобы работать мне на Крутицах, как тут же предложили! И стала в трапезной там трудиться.
А как-то, под конец лета уж, сидим с братьями и сестрами вечерком на лавочке у храма, на небо смотрим, о духовном разговариваем… Вдруг в ворота входит человек в подряснике, знакомый такой причем. Я к нему: «Здравствуйте, говорю, батюшка, вот и свиделись, помните, в “Байкале”-то?.. Теперь я православная христианка, и сын тоже. Теперь я в трапезной работаю, а сын в храме поет». Отец Даниил говорит: «Помню, а как же! Вот и хорошо, вот и правильно! А я теперь — диакон и буду здесь библейские беседы проводить, а вы ко мне на беседы ходите». Так мы и подружились. Правда, не очень-то у меня получалось беседы слушать, я все больше пироги пекла к чаю — после бесед всегда чаепитие устраивалось. Но беседы записывали, и я могла их слушать. Позже я стала их читать — когда они уже были расшифрованы, я корректировала их для батюшки Даниила. Потом пришел черед корректировать его статьи и книги. Тогда уж мы по-настоящему подружились. А потом мой духовник уехал из Москвы, и я стала исповедоваться у батюшки Даниила. Мы часто виделись. Он проводил у себя дома беседы по Церковному уставу, богослужениям. Еще через какое-то время, когда его рукоположили во священники, он решил, что пора строить храм, и мы зарегистрировали общину храма пророка Даниила… Батюшка больше всего на свете хотел построить храм — большой, красивый, просторный, чтобы храм был миссионерский и чтобы там была и миссионерская школа, и издательство — чтобы Центр Миссионерского движения во имя пророка Даниила, которое он создал, находился в этом храме.
Как много мы говорили, каких только тем не касались — и всё было мало. И спорили даже, хотя спорить с ним было невероятно трудно — с его-то эрудицией!
Я еще буду писать о батюшке. Очень хочется полнее рассказать о нем. Почти год я вообще ни строчки не могла написать, только теперь понемножку…
…20 ноября будет ровно год, как его убили — прямо в нашем храме, между алтарем и жертвенником, там, где совершается заупокойная лития. Ему было 35 лет. Преступник до сих пор не найден.
Почему все не так? Вроде все как всегда:
То же небо, опять голубое,
Тот же лес, тот же воздух и та же вода,
Только он не вернулся из боя.
Мне теперь не понять, кто же прав был из нас
В наших спорах без сна и покоя.
Мне не стало хватать его только сейчас,
Когда он не вернулся из боя.
Он молчал невпопад и не в такт подпевал,
Он всегда говорил про другое,
Он мне спать не давал, он с восходом вставал,
А вчера не вернулся из боя.
То, что пусто теперь, не про то разговор:
Вдруг заметил я — нас было двое...
Для меня словно ветром задуло костер,
Когда он не вернулся из боя…
Владимир Высоцкий
Про отца Даниила Сысоева
* * *
Он был пример, образ Христа для меня: строгое и бескомпромиссное отношение к себе — и бесконечное снисхождение к ближним. Но снисхождение без потакания грехам и слабостям. Он мог говорить очень и очень нелицеприятные вещи, и обиды не было. Бывало порой и так: знаю, что заслуживаю выговора и наказания, а он молчит и только улыбается так устало. И понимаю, что молчит оттого, что любит и не хочет делать больно, милует, балует… не знаю, как сказать. Вот тогда слезами взрывалась. А уж если прощал — а прощал он всегда, — я знала, больше не вспомнит, не упрекнет, и всё — камень с души, и хоть сейчас — птицей в небо.
С ним было как за каменной стеной, как с опытным лоцманом: не страшно по жизни. И он заражал бесстрашием, куда только девалась всегдашняя нерешительность и трусость. Просит сделать, что я делать не умею:
— Подосинкина, сможешь это?
— Батюшка! Я же никогда в жизни это еще не делала, страшно браться.
— Подосинкина, ты такая обучаемая, все впитываешь как губка, неужели не осилишь?
— Да не сумею, пусть кто другой…
— Неправильный ответ! Надо отвечать: «Не знаю, не пробовала, надо попробовать».
Или спрашивает, советуясь:
— Как думаешь, стоит за это браться?
Уже наученная, с решимостью и лихостью Наполеона отвечаю:
— Надо ввязаться, а там посмотрим!
— Молодец, Татьяна.
— Служу Небесному Отечеству!
«Не дрейфь, Подосинкина, нечего нам бояться, кроме своих грехов», — так он частенько говорил. И теперь я думаю, что таким образом он просто воспитывал во мне то, чего недоставало: храбрость и решительность.
Да и не только это. Разве все расскажешь… Вот, например, начнет вдруг при большом стечении народа нахваливать: «А это — наша замечательная Татьяна Подосинкина, великий человек, уникальная личность, богатая многими талантами…» — и стоишь, красная как рак, не знаешь куда глаза девать от стыда, провалилась бы… Так от гордости и тщеславия лечил.
Главное воспитание, научение, наставление его было вовсе не в словах. Собой он наставлял, своим личным примером: как есть, как спать, как одеваться, как молиться, служить, как верить, прощать и любить — как жить в этой жизни, чтобы засвидетельствовать свою веру.
— Татьяна, завтра равноапостольного Николая Японского праздник. Давай-ка вечерню сейчас отслужим, петь будешь. — Достает аналой, раскладывает богослужебные книги. Это у него дома, зашла чайку попить, что называется.
— Батюшка, да я петь-то не знаю, как, гласов всех не знаю, я постою тут, просто помолюсь.
— Пой, не отлынивай, благословили уж тебя.
И я пою вслед за ним… Вечерня закончена, а на душе — радость и чистота.
Он при каждом удобном случае старался сделать нас причастными радости богослужения и совместной молитвы: и дома, и в храме, и в поездках. Думаю, так он хотел, чтобы мы почувствовали то, что чувствовал он, когда служит Богу, испытали то, что он испытал.
Батюшка иногда интересовался, как я чувствую Бога, схожи ли у нас чувствования Бога в разных обстоятельствах: на молитве, при чтении, в других случаях (но подробно я писать об этом не могу); иногда спрашивал:
— Ты когда в последний раз получала ответ от Него? — И ревниво жаловался: — А я так уже несколько месяцев ответов не слышу.
Так, думаю, он стремился и увлекал нас к исполнению апостольской заповеди: «…дополните мою радость: имейте одни мысли, имейте ту же любовь, будьте единодушны и единомысленны» (Флп. 2, 5).
И еще с ним было тепло и всегда радостно-уютно на душе, потому что рядом с ним душа оказывалась в атмосфере любви. Думаю, каждый человек, который его знал, может сказать: «Отец Даниил меня любил». Так оно и было, не пустые и высокопарные это слова. Он всегда помнил, какая нужда у какого человека, не просто помнил, а искал, как помочь. Знал, у кого какой болезнью больны дети, у кого проблемы с квартирным вопросом, у кого — с финансами… И помогал всегда. Никогда в жизни не встречала такого отзывчивого человека! В любую погоду, в любом состоянии, больной или здоровый, ночью, днем ли безропотно вставал и отправлялся в больницу, чтобы пособоровать, исповедать и причастить, если у кого вдруг случится несчастье. И пока не было машины, ездил на метро. Частенько, кстати, его встречала именно в метро. Никто и никогда не знал у него в этом отказа, хотя сам Батюшка часто недомогал.
Не оставлял отец Даниил своих пасомых и в радости, звонил и поздравлял с праздниками, не отказывал в приглашениях, сам приглашал в гости к себе. Он умел сорадоваться — качество редкое в искреннем проявлении. Внимание к человеку в разных жизненных ситуациях — отличительная его черта, хочу научиться так же, отче Данииле, помоги.
Давно еще заметила: попросишь его о чем помолиться, он безропотно встанет, велит стать рядом с собой и без какого-либо пафоса прочтет короткое молитвословие. Хотите верьте, хотите нет, — но Бог знает, — я не помню случая, когда не получила бы просимого. Батюшка был ходатаем ко Господу уже в земной жизни. И теперь, когда он у ног Христовых, молюсь Батюшке, прошу у него помощи в затруднениях. Он никогда никому не отказывал при жизни, не отказывает и сейчас.